Википедия - моя страница
письмо автору сайта
поиск по сайтуЮлий Даниэль
РУКИ
Ты вот, Сергей, интеллигент, вежливый. Поэтому и молчишь, не спрашиваешь ничего. А наши ребята, заводские, так те прямо говорят: "Что, говорят, Васька, допился до ручки?!" Это они про руки мои. Думаешь, я не заметил, как ты мне на руки посмотрел и отвернулся? И сейчас всё норовишь мимо рук глянуть. Я, брат, всё понимаю - ты это из деликатности, чтобы меня не смущать. А ты смотри, смотри, ничего. Я не обижусь. Тоже, небось, не каждый день увидишь такое. Это, друг ты мой, не от пьянства. Я и пью-то редко, больше в компании или к случаю, как вот с тобой. Нам с тобой нельзя не выпить за встречу-то. Я, брат, всё помню. И как мы с тобой в секрете стояли, и как ты с беляком по-французски разговаривал, и как Ярославль брали... Помнишь, как ты на митинге выступал, за руку взял меня - я рядом с тобой случился - и сказал: "Вот этими, сказал, руками..." Да-а. Ну, Серёга, наливай. А то я и впрямь расхлюпаю. Забыл я, как она называется, трясучка эта, по медицинскому. Ладно, у меня это записано, я тебе потом покажу... Так вот - отчего это со мной приключилось? От происшествия. А по порядку если говорить, то расскажу тебе так, что когда демобилизовались мы в победившем 21-м году, то я сразу вернулся на свой родной завод. Ну, мне там, ясное дело, почёт и уважение, как революционному герою, опять же - член партии, сознательный рабочий. Не без того, конечно, было, чтобы не вправить мозги кому следует. Разговорчики тогда разные пошли: "Вот, дескать, довоевались, дохозяйничались. Ни хлеба, ни хрена..." Ну, я это дело пресекал. Я всегда был твёрдый. Меня на этой ихней меньшевистской мякине не проведёшь. Да. Ты наливай, меня не дожидайся. Только проработал это я с год, не больше, - хлоп, вызывают меня в райком. "Вот, говорят, тебе, Малинин, путёвка. Партия, говорят, мобилизует тебя, Малинин Василий Семёнович, в ряды доблестной Чрезвычайной комиссии, для борьбы с контрреволюцией. Желаем, говорят, тебе успехов в борьбе с мировой буржуазией, и кланяйся низко товарищу Дзержинскому, если увидишь". Ну, я - что ж? Я человек партийный. "Есть, говорю, приказ партии исполню". Взял путёвку, забежал на завод, попрощался там с ребятами и пошёл. Иду, а сам в мечтах воображаю, как я всех этих контриков беспощадно вылавливать буду, чтобы они молодую нашу Советскую власть не поганили. Ну, пришёл я. Действительно, Дзержинского Феликса Эдмундовича видел, передал ему от райкомовцев, чего говорили. Он мне руку пожал, поблагодарил, а потом всем нам - нас там человек тридцать было, по партийкой мобилизации - выстроил нас всех и сказал, что, мол, на болоте дом не построишь, надо, мол, болото сперва осушить, а что, мол, при этом всяких там жаб да гадюк уничтожить придётся, так на то, говорит, есть железная необходимость. И к этому, говорит, всем нам надо руки приложить... Значит, он сказал вроде басни или анекдота какого, а всё, конечно, понятно. Строгий сам, не улыбнётся. А после нас распределять стали. Кто, что, откуда - расспросили. Образование, говорят, какое? У меня образование, сам знаешь, германская да гражданская, за станком маялся - вот и всё мое образование. Два класса церковноприходской кончил... Ну и назначили меня в команду особой службы, а просто сказать - приводить приговоры в исполнение. Работка не так чтобы трудная, а и лёгкой не назовёшь. На сердце влияет. Одно дело, сам помнишь, на фронте: либо ты его, либо он тебя. А здесь... Ну, конечно, привык. Шагаешь за ним по двору, а сам думаешь, говоришь себе: "Надо, Василий, Н-А-Д-О. Не кончишь его сейчас, он, гад, всю Советскую Республику порушит". Привык. Выпивал, конечно, не без того. Спирт нам давали. Насчёт пайков каких-то там особенных, что, дескать, чекистов шоколадом и белыми булками кормят - это всё буржуйские выдумки: паёк как паёк, обыкновенный, солдатский - хлеб, пшено и вобла. А спирт, действительно, давали. Нельзя, сам понимаешь. Ну вот. Проработал я таким манером месяцев семь, и тут-то и случилось происшествие. Приказано нам было вывести в расход партию попов. За контрреволюционную агитацию. За злостность. Они там прихожан мутили. Из-за Тихона, что ли. Или вообще против социализма - не знаю. Одним словом - враги. Их там двенадцать человек было. Начальник наш распорядился: "Ты, говорит, Малинин, возьмёшь троих, ты, Власенко, ты, Головчинер, и ты..." Забыл я, как четвёртого-то звали. Латыш он был, фамилие такое чудное, не наше. Он и Головчинер первыми пошли. А у нас так было устроено: караульное помещение - оно как раз посерёдке было. С одной стороны, значит, комната, где приговорённых держали, а с другой - выход во двор. Брали мы их по одному. С одним во дворе закончишь, оттащишь его с ребятами в сторону и вернёшься за другим. Оттаскивать необходимо было, а то, бывало, как выйдешь за другим, а он как увидит покойника и начнёт биться да рваться - хлопот не оберёшься, да и понятно. Лучше, когда молчат. Ну вот, значит, Головчинер и латыш этот кончили своих, настала моя очередь. А я уж до этого спирту выпил. Не то чтобы боязно мне было, или там приверженный я к религии был. Нет, я человек партийный, твёрдый, я в эту дурь - богов там разных, ангелов, архангелов - не верю, а всё ж таки стало мне как-то не по себе. Головчинеру легко, он - еврей, у них, говорят, и икон-то нету, не знаю, правда ли, а я сижу, пью, и всё в голову ерунда всякая лезет: как мать-покойница в деревне в церковь водила и как я попу нашему, отцу Василию, руку целовал, а он - старик он был - тёзкой всё меня называл... Да-а. Ну, пошёл я, значит, за первым, вывел его. Вернулся, покурил малость, вывел второго. Обратно вернулся, выпил - и что-то замутило меня. "Подождите, говорю, ребята. Я сейчас вернусь". Положил маузер на: стол, а сам вышел. Перепил, думаю. Сейчас суну пальцы в рот, облегчусь, умоюсь, и всё в порядок придёт. Ну, сходил, сделал всё, что надо, - нет, не легчает. Ладно, думаю, чёрт с ним, закончу сейчас всё и - спать. Взял я маузер, пошёл за третьим. Третий был молодой ещё, видный из себя, здоровенный такой попище, красивый. Веду это я его по коридору, смотрю, как он рясу свою долгополую над порогом поднимает, и тошно мне как-то сделалось, сам не пойму - что такое. Вышли во двор. А он бороду кверху задирает, в небо глядит. "Шагай, говорю, батюшка, не оглядывайся. Сам себе, говорю, рай намолил". Это я, значит, пошутил для бодрости. А зачем - не знаю. Сроду со мной этого не бывало - с приговорёнными разговаривать. Ну, пропустил я его на три шага вперёд, как положено, поставил ему маузер промеж лопаток и выстрелил. Маузер - он, сам знаешь, как бьёт - пушка! И отдача такая, что чуть руку из плеча не выдёргивает. Только смотрю я - а мой расстрелянный поп поворачивается и идёт на меня. Конечно, раз на раз не приходится: иные сразу плашмя падают, иные на месте волчком крутятся, а бывает, и шагать начинают, качаются, как пьяные. А этот идёт на меня мелкими шагами, как плывет в рясе своей, будто я и не в него стрелял. "Что ты, говорю, отец, стой!" И ещё раз приложил ему - в грудь. А он рясу на груди распахнул-разорвал, грудь волосатая, курчавая, идёт и кричит полным голосом: "Стреляй, кричит, в меня, антихрист! Убивай меня, Христа твоего!" Растерялся я тут, ещё раз выстрелил и ещё. А он идёт! Ни раны, ни крови, идёт и молится: "Господи, остановил Ты пулю от чёрных рук! За Тебя муку принимаю!.. Не убить душу живую!" И ещё что-то... Не помню уж, как я обойму расстрелял; только точно знаю - промахнуться не мог, в упор бил. Стоит он передо мной, глаза горят, как у волка, грудь голая, и от головы вроде сияние идёт - я уж потом сообразил, что он мне солнце застил, к закату дело шло. "Руки, кричит, твои в крови! Взгляни на руки свои!" Бросил я тут маузер на землю, вбежал в караулку, сшиб кого-то в дверях. Вбежал, а ребята смотрят на меня, как на психа, и ржут. Схватил я винтовку из пирамиды и кричу. "Ведите, кричу, меня сию минуту к Дзержинскому или я вас всех сейчас переколю!" Ну, отняли у меня винтовку, повели скорым шагом. Вошёл я в кабинет, вырвался от товарищей и говорю ему, а сам весь дрожу, заикаюсь: "Расстреляй, говорю, меня, Феликс Эдмундыч, не могу я попа убить!" Сказал я это, а сам упал, не помню больше ничего. Очнулся в больнице. Врачи говорят: "Нервное потрясение". Лечили меня, правду сказать, хорошо, заботливо. И уход, и чистота, и питание по тем временам лёгкое. Всё вылечили, а вот руки, сам видишь, ходуном ходят. Должно быть, потрясение это в них перешло. Из ЧК меня, конечно, уволили. Там руки не такие нужны. К станку, ясное дело, тоже не вернёшься. Определили меня на склад заводской. Ну что ж, я и там дело делаю. Правда, бумаги всякие, накладные сам не пишу - из-за рук. Помощница у меня для этого есть, смышлёная такая девчоночка. Вот так и живу, браток. А с попом тем я уж потом узнал, как дело было. И никакой тут божественности нету. Просто ребята наши, когда я оправляться ходил, обойму из маузера вынули и другую всунули - с холостыми. Пошутили, значит. Что ж, я на них не сержусь - дело молодое, им тоже несладко было, вот они и придумали. Нет, я на них не обижаюсь. Руки только вот у меня... совсем теперь к работе не годятся...
